Мартовские события обрастают все большим количеством легенд. Начинают ходить разные версии одних и тех же фактов. Появилось уже как минимум три различные группы, берущие на себя «ответственность» за организацию палаточного городка. Тем большую важность приобретают воспоминания непосредственных участников событий. Публикуем «окрестинские заметки» Дмитрия Галиновского - одного из политических заключенных этого сезона.

АГТ

До площади не дошел…

Шел по городу 21 марта возле цирка, не веря в то, что из этой затеи получиться что-то результативное. Перешел дорогу, подошли люди в штатском (рядом был еще типа милиционер в черной форме). Попросили предъявить документы - полез в рюкзак. Увидели спальник, сразу закипешились. Подскочили несколько человек в штатском, сзади были журналисты, стали снимать, фотографировать. Ребята в штатском заволновались, стали требовать документы, полез за документами - стали тянуть в разные стороны, а кто был свободен от этой затеи, продолжал требовать документы. После нескольких несогласованных команд разобрались, в какую сторону тянуть и куда вести. Достал из рюкзака паспорт. Пока один в штатском его листал, второй поучал третьего: «Ты сначала, уводи с глаз, а потом разбирайся». Подошел журналист (успел заметить синий бейдж на шее), второй и третий мужественно заслоняли ему дорогу. Первый с моим паспортом заторопился во дворы, с твердой учтивостью держа мой локоть. Подвел к гражданской машине (жигули белого цвета), рюкзак положили в багажник (в багажнике успел заметить несколько термосов, наверное, конфискованных), самого посадили на заднее сидение. Один из «сотрудников» долго и эмоционально объяснял, что «не цепляют» наших людей западные ценности; свобода? так кому она нужна». «Пока вы там на площади х…ней страдаете, мы тут как дураки в машине сидим, преступников некому ловить». Все интересовались у меня, долго ли там это все продлится. Потом провезли меня мимо площади (сам не дошел, так хоть посмотри), я просил еще по-би-би-кать в знак солидарность, не по-би-би-кали. Сказали, что в лом с гаевым потом разбираться.
На перекрестке возле гостиницы «Минск» у водителя рычаг заел, машина дергаться стала, те ничего, сидят нормально, видно, не в первый раз у них такое, а я испугался немного.
- Вы ребята, - говорю, - хоть живым задержанного довезите.
Все дружно заржали и кто-то ответил:
- Люблю, когда задержанные с чувством юмора.
А у меня это не чувство юмора, я ведь всерьез говорил.
Повернули с Московской на улицу Железнодорожную, милиция решила кофе попить. Достали термосы из багажника (наверное, конфискованные). Я не выдержал и сказал, что тоже хочу. – Налили. Попили кофе из пластиковых стаканчиков, и милиционеры дружно пошвыряли пустую тару на землю. Тут я опять не выдержал и сказал, что я как биолог не могу видеть, как окружающую природу засоряют. Если кому-то лень, то я сам могу стаканчики собрать и в мусорку выбросить. На меня посмотрели как Ленин на буржуазию, и в глазах читалось призрение к вшивой интеллигенции. Но то ли слова подействовали, то ли из-за того, что урна далеко была и побоялись, что я стрекоча дам, но стаканчики подняли, аккуратно сложили один в один и положили в багажник.

Привезли в Окрестино, завели через ворота (на проходной очередь была, большой наплыв посетителей), дежурный спросил у моих проводников документы. Здесь я мимолетом услышал что-то типа ОПГ (оперативно-поисковая группа, что-то в этом духе). Завели в новое здание окрестинского приемника-распределителя. То, что здание новое, было видно сразу: незашарпанные двери, вместо табличек на дверях - временные записки на бумажках (правда сортир уже успели загадить - вот уж где не пропадет). Сразу забрали все, что было в карманах и в рюкзаке (вместе с рюкзаком), забрали часы, все шнурки - из ботинок и куртки. Протокол изъятия составлял молодой лейтенант, рядом сидел майор и диктовал (надиктовал даже палатку, которой не было), писали под копирку в трех экземплярах. Из карманов заставили выволочь даже мусор, правда, описывать его не стали, но и выбросить не разрешили, засыпали в рюкзак к вещам. Потом началась процедура оформления. Если не считать съемку на видео, то в трех-четырех кабинетах спрашивали примерно одно и то же (ФИО, год рождения и т.д.). На очередной вопрос очередного майора: «Так чего же вы хотели?», не выдержал и ответил: «Знаете, не хочу, чтобы мои дети жили при Лукашенко». Повисла пауза, которую, наверное, каждый понимал по-своему. Чтобы не затягивать до неловкости, майор опять спросил: «А что, есть дети?». «Пока нет», - ответил я. Майор еще что-то хотел спросить, но занервничал капитан: «Пускай пишет, до утра тут сидеть что ли?». Теперь я вполне поверю, что им пришлось сидеть до утра, а капитан, если продолжал в том же духе, совсем извелся. Ну что ж - издержки профессии.
После оформления в камеру меня вел добрый тюремщик-старшина, который по дороге успел сообщить, что камера хорошая. В камере я был первый. По строительной пыли, лежащей на каждой из пяти кроватей, можно было догадаться, что я был самый первый в этой камере.
Лежа на нарах уже понимал, что так просто это не закончится. В лучшем случае выпустят 26-го. Думал о родителях, еще не терял надежду придумать что-нибудь правдоподобное, что объясняло бы, куда это я пропал на неделю, не терял надежду, что дадут позвонить хотя бы с собственного мобильника.
Несколько раз заходил добрый старшина, советовал поспать. Я у него спросил:
- Товарищ старшина, скажите, а что это за красная кнопочка возле двери.
- А это, если ты помирать будешь, так чтобы успел нажать, тогда тебя спасут.
Тогда я еще спросил:
- А скажите, это в каждом кабинете есть такая кнопочка?
Старшина с видом, что я тебе, дескать, и так сказал больше, чем надо, но с чувством профессиональной гордости сказал:
- Конечно, в каждом.
- Так, если в каждом есть и вдруг где-то сработает, как вы узнаете в какую комнату бежать?
Добрый старшина задумался, видно было, что озадачен, но не растерялся и ответил:
- У нас тут вообще все компьютеризировано, компьютеры кругом, вон даже видеокамера есть.
Видеокамера действительно была напротив двери под потолком. Я восхитился эмоционально. Добрый старшина приободрился и продолжал:
- Все наблюдается кругом. Вот есть видео наблюдение, а еще какое?
- Акустическое?
- ?! М-м, правильно. Так что отдыхай, еще какие-нибудь вопросы?
- Да, вот у вас все компьютеризировано, компьютеры везде, видеокамеры, а туалетная бумага есть?
- М-м. Нет, бумаги нет. Не обжито еще, поэтому не привезли. Ну, ладно, отдыхай.
И добрый старшина ушел, я остался один.
Но один я был недолго - к часу ночи нас было уже трое, а к утру - пятеро. Часам к десяти нас повезли на суд, как потом оказалось заводского района. Всех нас (около 20 человек, сколько влезло в ПАЗик) завели в большой зал, и мы стали ждать. Один из милиционеров сразу опустил жалюзи на окна (то ли опасался информационного террора, то ли служебное рвение решил проявить). Менты сначала делали вид умеренно-жестких, но твердо-справедливых товарищей, но вскоре в этой роли подустали и банально принялись колупаться в своих мобильниках. Среди ментов был один подполковник, который, как мне показалось, адекватно воспринимал какие-то разумные просьбы (типа открыть окно, выйти в туалет). Мой сосед (тоже задержанный) заметил: «Один среди козлов пытается сберечь лицо своего ведомства». Практически все менты старались не смотреть в глаза. Я тогда подумал, что моему положению не позавидуешь, но с теми ментами я местами не поменялся бы. Один из них, в штатском, держался дольше других: закатывал глаза в потолок, смотрел в окно, ерзал в кресле, а мы просто смотрели ему в глаза. В итоге и он не выдержал, ушел, больше к нам не показывался.

Суд проходил в отдельном кабинете, куда вызывали по списку. Одновременно работало несколько судей. У меня сложилось впечатление, что судья задавала вопросы не для того, чтобы выяснить истину (я думаю, она ей и без того была хорошо известна), а чтобы из показаний вырвать нужные эпизоды и из них слепить нужную ей картинку. Мне дали семь суток. Вернулся в зал.

Человек не может постоянно находиться в состоянии психологического напряжения, постепенно свыкаешься, приспосабливаешься. Так было и здесь, вскоре стали завязываться разговоры с ментами. За видимой агрессивностью и напористостью не доставало эрудированности и аргументированности. Забавный случай вышел с одним старшиной. Он сначала долго и эмоционально рассказывал, что он не хочет, чтобы все распродали в Беларуси, а богатые американцы все скупили, и мы будем на них работать. Когда он уже закончил свою пламенную речь, у него зазвонил мобильник, и заиграла мелодия Rammstein “ We’re all living in Amerika”. Народ сдержано засмеялся.

Привезли на Окрестино уже вечером. Но еще долго сидели в автобусе – очередь. Тем временем стал свидетелем забавного эпизода, на который сразу не обратил внимания. Но уже после, в камере, он «всплыл» в разговоре, и я о нем вспомнил. Картина выглядела следующим образом: в сугробе возле забора у какой-то коробки стоял милицейский унтер-офицер, к коробке гуськом подходили люди, что-то бросали в коробку и уходили. Как потом объяснили очевидцы событий, арестанты, покурив, не стали бросать бычки под ноги, урны у крыльца не было (да и зачем она там?). Менты вращали глазами, пожимали плечами, мол, да х… с ними, бросайте так. Но тут один гнилой интеллигент заприметил у забора в сугробе оторванный ящик от мусоропровода. Не отпускать же арестантов одних, еще разбегутся. К «мусорке» во главе с ментом пролезла вся процессия, ее участники покидали в урну бычки и вернулись назад. Да, такие интеллигентские забабоны кого угодно выведут из равновесия.
Стали оформлять на отсидку суток. Дежурный старлей все говорил, что боссы наши уже в тепле замежные грошы считают, а мы тут за них отсиживаемся. Лучше бы административный кодекс читали. Вот сидел у них тут Щукин, грамотно жалобу написал, так им хоть водопровод с канализацией нормально сделали - «его я уважаю» - закончил он.
Отвели в камеру - там я был уже пятый, хотя кроватей было только четыре (как потом оказалось, это был еще не самый худший вариант). Познакомились - один из «соседей» оказался украинцем, остальные беларусы, атмосфера в камере - гнетущая. Только смех, смех с любой тупости, смех на грани нервного срыва может разрядить обстановку. Если не смеешься, тогда ходи - это согревает и негатив сублимирует. Ничего умнее этого незатейливого алгоритма за все семь суток я родить так и не смог. Одному из соседей принесли передачу, все приободрились. Но аппетита особо нет, до сих пор не дали позвонить, думаю о родителях - ком в горле стоит. Честно сказать я до того устал, что не обратил внимание, что людей в камере больше, чем кроватей. Лег на верхнюю полку, сначала лежал, потом заснул. Проснулся от холода, уступил полку парню, который сидя кумарил возле уже холодной батареи. Походил кругами по камере немного согрелся.

День прошел между двумя кормежками в пустых разговорах, читали газеты. Что удивило, так то, что никто не жаловался и не восклицал: «Чего я поперся туда, сидел бы дома». Закрадывалась мысль о способности людей делать осознанный выбор (кстати, таких восклицаний я не слышал и позднее, когда сидели уже двадцатером). Хоть разговоры были и пустые, но уже более естественные, не было прежней натянутости.

Лег спать на столе, но от холода толком уснуть не мог. Утром включилось лукашенковское радио и стало вещать об успехах белорусской экономики, дополняя ощущение абсурдности. Стали уже говорить о политике. Как мне показалось, подчеркивалась мысль, что все было не зря, но с утверждением, что организационно акция не была подготовлена, тоже никто не спорил. Здесь кто-то вспомнил о Мацкевиче и его движении (это альтернатива, - заметил кто-то). Вечером забрали украинца … с вещами. Видимо, депортировали на Родину. Теперь каждому хватало «кровати», хотя пользы от нее в такой холодине было немного.

Утром с вещами нас вывели из камеры. Это лично у меня вызвало интерес (в бездействии что-то новое оживляет). Нас перевели в другой («старый») корпус, камеру №11. В итоге нас там оказалось 20 человек. Первое время все приглядывали друг к другу, знакомились. Камера по «интерьеру» была хуже: отдельных кроватей не было, а были «лежаки» вдоль стенок, дверей в сортире не было, смыв в унитазе работал плохо (сразу вспомнился запах советский плацкартных вагонов).
Ближе к полудню стали получать передачи, кто получал, охотно делился с остальными. В нашей камере оказались все политические, или иначе, те отморозки, которые хотели что-то замутить. Для справки: из 20 человек 7 были с высшим образование, 7 студентов. Среди нас был один гражданин Польши и один России. К поляку каждый день приходил консул, передавал теплые вещи, продукты. К русскому никто не пришел ни разу.

Окрестинские легенды

К таковым я отнес бы как минимум две истории, которые слышал от разных людей с небольшими вариациями в деталях.

Легенда первая – «таксист».

Как и положено легенде, его самого мало кто видел, но слышали о нем многие. Вот и я пересказываю эту легенду со слов моих сокамерников. Начиналась эта история совсем безобидно и нереволюционно. У одной бабули-одуванчика заболела ночью любимая собачка. А бабушка собачку очень любила вот и решила для нее лекарства прикупить. Для этого она вызвала такси (ночью ведь дело было, транспорт не ходит уже) и айда в аптеку на проспекте. Когда приехали к аптеке она и говори таксисту:
- Вы лучше сходите вместе со мной, а то мне одной страшно. Отморозки всякие уже целую неделю что-то мутят.
Таксист и согласился. Жалко бабушку стало, да и не расплатилась она еще. Вышли они вдвоем, тут их и взяли. Привезли в «окрестино», что с бабулей дальше стало, история умалчивает, только, говорят, материлась она безбожно, когда их брали (еще бы, любимая собачка дома страдает, тут любой озвереет). А вот таксист прошаренный оказался (где-то уже до этого срок отсидел), поэтому ничего не подписывал, и шнурки с часами при нем остались. Только обижался очень, что за Лукашенко голосовал, а его, волей случая, в революционеры записали.

Легенда вторая – «добропорядочная студентка».

Девочка, студентка теологическога факультета БГУ, проголосовала как надо и досрочно, уехала в четверг перед выборами домой, а вернулась во вторник (ну чтобы переждать это смутное, но судьбоносное время). Только уже очень ответственно она к учебе относилась (что, видимо, позднее и насторожило доблестных стражей порядка) сразу с вокзала с сумками… и на занятия. Все пары до вечера высидела, что тоже для студентов удивительно – хотя на теологическом факультете я никогда не был, может, у них там так принято – и опять же с сумками домой (ну, конечно, куда же они денутся). Если кто-то не знает, так теологический факультет как раз напротив пл. Октябрьской. Все эти аномальности в поведении и помогли под благовидной внешностью распознать грубого матершинника и возмутителя порядка:
- Что в сумке?
- Продукты и вещи.
- В машину.
И в итоге пять суток за грубую нецензурную брань в адрес проходящих мимо прохожих. А кто бы мог подумать, все время до этого она успешно маскировалась под порядочного человека. И только бдительность и оперативность стражей порядка помогли распознать такое злостное двуличие.

На второй день в новой компании все хорошо раззнакомились друг с другом, вслух читали газеты, через польского консула узнали, что палаточный городок уже разогнали. Я думаю, что каждый в душе понимал, что этим должно было закончиться. Повис вопрос, что делать дальше? Пробовали отвечать все, но не ответил никто. В этой связи забавно было читать, что власти испугались дальнейшего плана действий. Но план предполагает некоторую структуру, а у нас была полная бесструктурность. Иногда мне казалось, что палаточный городок возник не согласно, а вопреки действиям оппозиционных политиков. И сама возможность спонтанной структурированности и организации привела к такому ответу со стороны властей.
Хоть окна из нашей камеры выходили во двор, слышим крики «ганьба». Психологически это поддерживает, не чувствуешь себя брошенным. Кто-то (Власов Михаил Дмитриевич) сказал: «По-моему, так лучше бы они дома были». Далее смысл его слов был следующий, я понимаю, психологически это поддерживает, но фактически они не добьются ничего. Ему стали возражать: «Да ты что, они покажут всему миру, какой Лукашенко плохой». Я промолчал, но, если отбросить эмоции, я был согласен с первой точкой зрения. Как показало время, она была ошибочной. Демонстранты добились того, что автобусики не успевали подвозить задержанных, и мы наблюдали, как во дворе сразу несколько бронированных мазов с трудом разъезжались. Таким образом, можно было констатировать, что были люди, которые готовы были действовать и ждали от элит каких-то вразумительных инструкций, но они им так ничего и не предложили.

Последний день отсидки

Когда выпускали, то возвращали вещи согласно протоколу изъятия. А у меня там была вписана палатка, которой не было. Надо сказать, что вещи мои вообще долго искали, т.к. поступил я (и оформлялся) в новый корпус, но потом меня перевели в старый. Наконец принесли мой рюкзак (весь грязный, в побелке и пыли). Сказали, чтобы смотрел вещи.
- Ну что? Все?
- Нет, не все. Палатки не хватает, – и показываю протокол изъятия, в котором указана палатка.
- А какая она была? Отдельно от всех вещей?
- А ее у меня вообще не было.
- Так что тебе ее от балды написали?
- Да.
Старшина пожал плечами, записал что-то в мое дело и говорит:
- Вот подпиши.
- Подписывать не буду, т.к. вы не вернули мне все вещи. Либо давайте палатку, либо в моем протоколе пишите, что палатки не было, и укажите свою должность, звание и фамилию.
Менты занервничали и раздраженно так говорят:
- Вот видишь, тут фамилия участкового, который протокол изъятия составлял, вот иди с него и требуй палатку.
- Ну, хорошо, я пошел.
- Эй, стой, веши тогда здесь оставь.
Я оставляю рюкзак, а с сумкой, которую передали мне позднее, собираюсь уходить.
- И сумку тоже оставь.
- Эту сумку мне передали вместе с уже потом и вещи, которые в ней, не фигурируют в протоколе изъятия.
- Все равно оставляй.
- Тогда пишите дополнительный протокол изъятия.
Возникла заминка, я воспользовался паузой, чтобы посмотреть, что же исправлял старшина в моем личном деле. Оказалось, что в копии протокола изъятия (она подшивается к личному делу) он все-таки исправил «палатку» на «спальный мешок».
- Ну, вот тут же вы исправили, в своей копии. Исправляйте и в моей тоже.
Менты попытались возразить еще что-то, типа мол моя копия тоже должна сдаваться им при выходе и подшиваться к личному делу. Но я ответил, что моя копия останется у меня. Тут не выдержал старший лейтенант:
- Дай сюда, устроили тут проблему, - гневно схватил листок и написал то, чего я добивался, - все равно не пойду твоим свидетелем.
- А я Вас пока и не зову.
После чего, я не торопясь одел рюкзак попрощался и вышел. По дороге я думал, можно ли последнюю фразу ст.лейтенанта считать косвенным признанием незаконности действий милиции в эти дни. Думал я так, думал и забрел в размышлениях в другой корпус изолятора-распределителя. Там менты «на вахте» сидят. Я у них спрашиваю:
- А как тут на волю выйти?
- А Вы кто?
- Я из соседнего корпуса освобождаюсь, только заблудился.
Тут один обращается к сержанту:
- Слушай, иди спроси у них, а то кто его знает, может, сбежал.
И повел меня сержант обратно.
- Ну, вот я опять к вам.
- А этого чего привели.
- Так его что, отпускать.
- Ну, конечно!

… и вышел я на «свободу» …

Дмитрий Галиновский