В.Мацкевич

“Приватизированная история или национализированная биография”

16 октября ровно год нашему Движению, Рушэньню. Годовщины и юбилеи не всегда повод для празднования, но всегда повод для памяти. Человеческая память несамостоятельна, это базовый процесс, который всегда управляется другими процессами, в которые память вплетена, как основа в ткани. Память может обслуживать эмоциональное ностальгирование, а может давать материал для размышления, анализа, рефлексии. То, что выступает материалом памяти – прошлое – при соответствующем рациональном отношении может выступать как биография или как история.

С биографией, вроде бы, понятно – это прошлое одного человека или это такая история, где есть один главный герой, есть действия и поступки этого героя, или события, с ним происходившие. Биография – это как бы личная, приватизированная история какого-либо активного человека. Все остальные участники – второстепенные персонажи или даже обстоятельства образа действия главного героя.
Прошедший год разворачивания Рушэньня стал биографией нескольких людей, думаю, что таких людей больше десятка. Это те участники Рушэньня, которые приняли его цели и ценности как свои собственные, которые совершали автономные действия и поступки в рамках Рушэньня. Говоря о людях, для которых год разворачивания Рушэньня стал биографией, я не имею в виду тех, для кого Рушэньне было просто эпизодом в их биографии. Таких людей в разные периоды бывало очень много – сотни или даже тысячи. Наверное, кто-то из них уже вычеркнул этот эпизод из своей памяти.
Человеческая память ненадежна, даже ветрена. Люди помнят то, что им выгодно помнить, и забывают то, что им выгодно забыть. Иное дело – биография. Биография как личная, пусть и приватизированная, история имеет все же всеобщее значение. Биография не исчерпывается автобиографией, т.е. тем, что сохранила собственная ветреная и изменчивая память главного героя. Биография строится на внешних носителях памяти, на документах, фотографиях, и вещьдоках, как сказали бы «биографы» из компетентных органов. Для объективной биографии имеют значения не только автобиографичные воспоминания, но и свидетельские показания, алиби и многое другое.
Было бы правильно представить историю Рушэньня как серию биографий его активных участников. Мог бы получиться такой стереоскоп, полиэкран Рушэньня. Мы могли бы рассмотреть его с разных сторон. Но для серии биографий нужно, чтобы на каждого активного участника Рушэньня нашелся хотя бы один биограф. Это нереально. Реальнее, хотя и маловероятно, собрать автобиографии участников. Можно ли автобиографию превратить в биографию? Можно, для этого следует автобиографию опубликовать и позволить свидетелям и соучастникам ее комментировать. Комментарии к автобиографии, конечно же, тоже будут субъективными и односторонними. Но, все же, это сможет преодолеть избирательность индивидуальной памяти. Ведь у главного героя некоторого исторического события, у его второстепенных участников, сторонних свидетелей и, может быть, жертв и потерпевших обязательно будут различаться взгляды и подходы. Будут расхождения в «показаниях», будут расхождения – возможен спор, конфликт, дискуссия. А в дискуссии придется привлекать аргументы, факты и вещьдоки. Придется проводить расследование или исследование – т.е. заниматься историей как деятельностью. История это исследование бывшего. Это расследование с целью отделения бывшего от небывшего, реального от придуманного, действительного от фантастического, сущностного от второстепенного, субстанционального от акцидентального.
Если биография – это приватизированная история, то и историю можно представить как национализированную (глобализированную) биографию. Мы же, не задумываясь, говорим об эпохе Наполеона! А в упомянутую эпоху жили и действовали около миллиарда людей, подавляющее большинство которых даже и не слышали про Наполеона. Или по Маяковскому: «кто более матери истории ценен? Мы говорим – партия, подразумеваем – Ленин, говорим – Ленин, подразумеваем – партия». Это, конечно же, мифопоэтическое отношение к истории. Оно высмеивается в известной советской шутке: Статья в энциклопедии: «Л. И. Брежнев – мелкий политический деятель эпохи Аллы Пугачевой». Шутки мы понимаем. Мы даже ценим шутки юмора(?). Мы только не всегда готовы относиться с юмором к самим себе в истории, да и в быту. Так до сих пор в Беларуси существует два мифологических персонажа, биографии которых в мировосприятии их адептов воспринимаются как национальная история – речь о Позняке и Лукашенко. В те времена, когда миф был органичным состоянию общественной мысли, люди с помощью мифа объясняли себе и друг другу устройство мироздания.
Биография героя была фабулой истории, которая разворачивалась в неких обстоятельствах места, времени и образа действия. Эти обстоятельства и представляли собой картину мира мифопоэтической эпохи. Сама биография понималась через эмпатию, а мироустройство постигалось катарктически. Было время, когда миф был единственной формой описания мира. Но миф никогда не умирал как форма мышления. Просто развиваясь, мышление выводило из сферы мифологии то одну, то другую часть мироустройства.
Астрономические явления, смену времен года, вообще природу нам сегодня объясняет наука, а не мифы. Но историю и по сей день большая часть людей знает по мифам – как биографии исторических героев. Следя за перипетиями жизни героев, люди постигают устройство мира людей. Эти жизненные истории героев могут быть слегка онаучены, могут подаваться в квазиобъективном залоге. Но суть дела от этого не меняется. Однако биографии связаны с историей не только через миф. История делается не только героями, но и обычными людьми.
Серия опубликованных автобиографий по горячим следам событий, дополненная комментариями, возражениями и критикой свидетелей и наблюдателей, подкрепленная документами, вещественными доказательствами – это идеальный материал для исторического анализа и рефлексии. К сожалению, такое почти никогда не встречается в реальности, а только в художественных детективах, да и то авторам приходится придумывать специальные искусственные условия с замкнутым пространством (в «Восточном экспрессе» или в засыпанном лавиной отеле «У погибшего альпиниста») и ограниченным числом участников.
Рушэньне же разворачивалось в Беларуси, где все течет и все меняется. Где время и пространство размыты и неопределенны. Где люди живут в разных временах и в разных пространствах. Ну а взгляды людей меняются по несколько раз на дню. Страна, где живут «люди на болоте», и строят на болоте, а не на камне. Где семь пятниц на неделе. Где не то, что закон, что дышло, но он просто не писан, а тот, что писан, например, в виде конституции, переписывается чаще, чем меняются пятницы на неделе.
Возможна ли история в такой стране? Не торопясь с ответом на этот вопрос, я и разбираюсь с биографиями. В моей биографии Рушэньне точно было. А было ли оно в Беларуси? И, если было, то что оно значит для Беларуси, для ее истории?
Я намеренно пока не обсуждаю годовые итоги Рушэньня. Это чуть позже. Сейчас мне важно разобраться с экзистенциальным (или, если угодно, онтологическим) статусом этого явления. Именно сейчас для этого подходящий момент. В разворачивании Рушэньня возникла вынужденная пауза, да и годовщина дает повод.

“Человек есть мера всех вещей …, ладно, пусть не всех, но многих …”

Так в чью же эпоху родились сегодняшние 25-30 летние беларусы, в эпоху Брежнева или в эпоху Аллы Пугачевой? А чьим именем назовут наше время? Быкова, Позняка или Лукашенко? Кто был императором в Вене в год смерти Моцарта?
Советский анекдот: Ленинградский турист в Абхазии, на очередном застолье его представили местному долгожителю. «Так ты из Питера?» – спрашивает древний абхазский джигит.
- Да.
- Слушай, помню у вас там, в Питере, в 17 году какая-то заварушка была. Не помнишь, чем дело кончилось?
Хороший анекдот. Про то, что мы должны размышлять о том, почему и как разные события входят или не входят в историю. Что в таких вопросах нельзя полагаться на очевидность, и на простые воспоминания. Для меня весь 2005 год прошел в Движении. Не в том смысле, что мне не сиделось на месте, а в том, что все, что я делал и переживал, связано с Рушэньнем. Все происходящее оценивалось либо как приближающее победу 2006 года, либо препятствующее ей, ну или безразличное. Но это для меня. А беларусские оппозиционные политики делали вид, что знать не знают никакого Рушэньня, и самого Мацкевича тоже. При этом они принимали решения относительно Рушэньня, читали отчеты и статьи, ругали других политиков за контакты с нами.
Так что же это было? И было ли вообще? Как это можно выяснить?
Например, мы весь год говорили, что работаем на победу в 2006 году. Станет ли победа в 2006 году доказательством того, что Рушэньне существовало в 2005? Конечно же, нет. Потому, что победу приближали все в Беларуси, кто как мог и умел. Или не мог и не умел. Даже Лукашенко приближал и приближает победу над своим режимом.
В обыденном сознании причина и вина часто смешиваются. Когда Дракон был побежден Ланцелотом, и сам Ланцелот надолго пропал, то вину за гибель Дракона взял на себя бургомистр. И вину, и все почести и дивиденды с этим связанные. Одни приписывают развал СССР в заслугу Позняку, другие ставят это же событие в вину Шушкевичу. Сдается мне, что ни те, ни другие не правы. Прав был, скорее, древний Протагор, утверждая, что человек есть мера всех вещей, существующих в том, что они существуют, и несуществующих в том, что они не существуют.

Но как работает эта мера? Как бы мне хотелось переадресовать этот вопрос беларусским интеллектуалам. Но ничего не получается. Стоит захотеть переадресовать какой-то вопрос Валентину Акудовичу, как выясняется, что «яго няма». Стоит попробовать привлечь интеллектуалов к какому-нибудь полезному делу, как следует меланхоличный отказ «Без нас!» А тут еще хуже. Рассказываю в некотором интеллектуальном сообществе историю интеллектуальных журналов в современной Беларуси, как Ольга Шпарага заявляет мне, что это миф. Если это происходило со мной, и интеллектуал говорит мне, что это миф, то я мог бы гордиться: Я стал героем мифа! Т.е., просто героем, в самом исходном и прямом смысле этого слова. Но, сдается мне, Шпарага имела в виду нечто совсем иное, и даже обидное для меня, а вовсе не то, чем можно гордиться.

Ну а Рушэньне не миф ли? Причем в самом обидном и противном смысле этого слова?

Что я могу на это сказать? Сказать, сознавая всю субъективность своего личного мнения.

А то и могу, что привести в доказательство существования Рушэньня как раз самые, что ни на есть, субъективные доказательства.
Существование Рушэньня доказывается тем, что людей за него увольняют с работы. И эти люди могут свидетельствовать в пользу его существования. Если смогут дать такие показания.

Существование Рушэньня доказывается тем, что люди оставляют дом и работу сами, переезжают в Минск, чтобы двигаться, рухацца, чтобы участвовать в Рушэньни самым активным образом.

Существование Рушэньня доказывается тем, что люди тратят свое личное время, свои личные сбережения на нужды Рушэньня, внося в него, кто сколько может, кто две лепты, кто двести долларов.

И Рушэньне это очень просто, это рушэньне людей, и всего, что есть у людей – ценностей - как духовных, так и материальных. Движение это и изменение. У участников Рушэньня менялись установки, ценности, работа, место жительства, образ жизни. И этим людям не нужно объяснять, что Рушэньне существует. А остальным? Тем, кто заимствовал идеи Рушэньня, тоже не нужно этого объяснять. И тем, кто сдвинулся с мертвой точки под воздействием Рушэньня. «Декабристы, не будите Герцена!» – умолял когда-то Наум Коржавин. Но после драки кулаками не машут. Декабристы разбудили Герцена, тот своим «Колоколом» взбаламутил остальных разночинцев и пролетариев.

Рушэньне началось 16 октября 2004 года. За день до печально несостоятельных парламентских выборов и позорного референдума. Т.е. тогда, когда сознание беларусских политиков было погружено в сладкую дрёму, где им мерещились места в парламенте. Мы не гремели в «колокол». Мы просто начали выдергивать из дрёмы участников политических форумах на тутбае. С самого начала нас было около полутора десятков. В отдельные периоды довольно синхронно рухались сотни, даже тысячи людей. В последние месяцы рухаются очень немногие. Большинство было парализовано ожиданием Конгресса или его последействием. Впрочем, это уже другая история, а мы должны вернуться к Рушэньню.

“Как это было?”

Продолжение следует.